Доннерветтер

Командировка моя выпала на самый тоскливый месяц в году. Первая неделя ноября выдалась слякотной и пасмурной, словно солнце после бабьего, а здесь говорят «альтвайбер», «старобабьего» лета, взяло отгулы. Неудачная затея – ехать в такое время в горы, тем более в местечко с названием Диаблере, «смеющийся дьяволёнок» и инспектировать единственный приличный отель на леднике 3000. Но работа – есть работа, отель запросил рецензию.
«Гостиничный эксперт» прозвучит громко, скорее я была обычным проверяющим, дегустатором цены и качества. Опять-таки не путать с «тайным гостем» или медийным «ревизорро». Ряженый под обычного посетителя, он приезжает с длинным списком: что подсмотреть, где подслушать, кого подкупить, где снизить рейтинг, где повысить, он виртуоз-провокатор. «Тайный гость» копается в грязном белье, я же в своих поездках радовалась жизни. Мне показывали «бест оф бест»: лучшие номера, угощали в лучших ресторанах, знакомили с обученным персоналом, грамотно вешали на уши лапшу и пускали пыль в глаза. И я платила им той же монетой, писала об отелях хорошие отзывы и утаивала недочёты. А недочёты были всегда.
Но рассказ пойдёт не о тонкостях подхалимства, а об удивительной и жутковатой истории, случившейся в альпийской Швейцарии. Вы спросите, неужели в самой благополучной стране происходят страшные вещи?
Да, как и везде, и причиной тому полузабытые легенды и рассказанные на ночь сказки. Они возвращаются с новыми героями и неожиданными декорациями.

Вот сейчас я в который раз пытаюсь восстановить события, но память словно бережёт меня. Картинка складывается поначалу гладкая, потом с прорехами, рисунок остаётся незавершённым и вновь рождает сомнения.
Прошёл год, но я до сих пор не понимаю, стала ли свидетелем потустороннего или жертвой розыгрыша, а если так, то бегающий на ходулях шутник обладал завидной сноровкой и угольно-черным чувством юмора.
И шутка его – словно маленький камень, попавший в ветровое стекло. Трещина от удара только растёт. Я потихоньку схожу с ума. Страдает «конструкция», так бы сказала фрау Марта.
Начало мозаики собирается легко. Каждая частичка ложится на своё место, привычно, осязаемо  верно. Каждый кусочек быстро и ловко соединяется с другими, но стоит дойти до сердцевины, там сплошные дыры. Первая дыра – это испуганные глаза Люка. Словно заржавевшие. Вторая прореха – его смерть. Настолько нелепая, настолько притянутая к тем историям, что он рассказывал. А ещё хруст свежего, только что выпавшего снега. Мне бы оглянуться тогда!

Хрух-хрухх-ухх… Беги, глупая гусыня!
Динь-ли-дон…
Явь-ли-сон…

Чёртовы коровьи колокольчики. Оглушительная чистота их перезвона теряется в оглушительно чистой бесконечности. Кристальная чистота в кристальной чистоте.
Потерянные пазлы. Глаза, смерть и хруст. Из-за них я не могу связать воспоминания и отполировать реальность. Мешают те самые колокольчики, их навязчивая глупая песенка. Они постоянно отвлекают, не дают сосредоточиться. Но лучше звон, чем жужжание и железный скрежет. Коровы не успевают съедать мух.
Так кто же ты, шутник?
Вальтер, исчезнувший на следующий день и не попрощавшийся со мной? Старичок Бруно, бегающий по пересечённой местности на ходулях? Швейцарские пенсионеры – крепкие ребята, но не настолько. Один из альпинистов, решивших посмеяться над «маленькой гусыней» и нарядившийся в овечью шкуру?
И зачем? Вот что важно. Зачем все это было нужно? Беспричинность.

Ну, хорошо, вернёмся к истории. На первый взгляд она покажется легкомысленной, местами даже смешной. А началась она с обычной рецензии, которая, так и не была написана.

Кукольная деревушка Диаблере располагалась в такой же кукольной, окружённой неприступными скалами долине, в самом сердце Вадуазских Альп. Говорят, в средние века она слыла проклятым местом, даже пастухи обходили стороной её пастбища, как на грех бескрайние и сочные. Ходили слухи, в одной из тамошних пещер ночует сам дьявол, оттого и появилось чудное название.
Времена меняются, «проклятые места» становятся доходными, старые легенды обрастают бородами. И чем длиннее борода, тем больше желающих пощекотать ею свои нервы. На месте пастбищ строятся кемпинги и отели, приезжают люди и рассказывают новые истории. Как ни крути, чертовщина – лучший рекламный движок.
Диаблере была последней в моем списке, одна ночь в отеле на высоте тысяча двести и всё, можно лететь домой, писать красивые рецензии и получать за них красивые денежки.

Добраться до «дьявольской деревушки» легче всего на весёлом, раскрашенном в сочный салатный цвет поезде. Локомотив дотянул бы меня по зубчатой дороге за час, но я решила воспользоваться знакомством с Вальтером. Отель, где он работал, я как раз собиралась инспектировать и нахваливать.
Поэтому канареечного цвета Ауди с вадуазскими номерами уже стоял возле станции в Эгле.
Общих тем для разговора было много. Вальтер — «наш человек», женат на русской и родом из той ещё социалистической Германии. Язык парень понимал хорошо, но говорить пока стеснялся. А если и выдавал несколько заученных фраз, то звучали они колоритно.  «Сами мы не местные» и «понаехали» попадали точно в яблочко. Работа в соседней Швейцарии слыла для немцев удачным карьерным витком, даже в таком забытом Богом месте.
Вальтер служил менеджером по продажам отеля «Виктория», единственного приличного в том захолустье, куда вела нас горная дорога. 
С виду в Вальтере не было ничего особенного: рыжеволосый голубоглазый крепыш, вальяжный, чуточку неуклюжий, с крупными чертами лица. Что привлекало к нему женщин? Может быть веснушки, яркие,  сочные, рассыпанные по лицу  и рукам? Или уверенность в голосе, озорство во взгляде? Чувство юмора?
Только человек с юмором мог развестись с дочерью владельца отеля, жениться на русской переводчице и не потерять должности у бывшего тестя. Тесть, полагаю, тоже был любитель пошутить, иначе бы порвал в клочья трудовой контракт с зятем, да и самого зятя тоже.
Я, как женщина голосую за юмор и мальчишескую бесшабашность. Чем ещё нас завоевать, если не родился красавцем?
Вальтер нёсся с сумасшедшей скоростью по серпантину и только посмеивался, видя, как я жмурюсь, охаю и хватаюсь за сердце.
— Ленхен, не бойся. По этой дороге можно ехать с закрытыми глазами. Хочешь, покажу?
И снова захохотал, заглушая мой визг.
— Окей-окей, больше не буду. Все женщины одинаковы, смешно пугаются.
И тут же добавил со всей серьёзностью:
— Видимость падает.
Он был прав, выйдя из поезда, я сразу заметила затянутые пеленой тумана предгорья Эгля. Расчерченные похожими на лоскутное одеяло виноградниками, они славились особенными ранними сортами белого вина. Сейчас поросшие лозами склоны походили на слоённый зыбкий пирог, а горные пики уже полностью скрылись из глаз.
И чем выше мы поднимались, тем рассеяннее становился свет, и облака марева опускались, ползли по земле.
— Это называется «доннерветтер»! «Черт побери» по-русски! Моя жена всегда тянет буквы «ё» и «е» и говорит, русские все так делают. Правда?
— Правда. Чи-ёрт поб-йери.
Немец попробовал повторить, но бестолку. Он крепко вцепился в руль, пропустил по встречной полосе пассажирский автобус, спускающийся к железнодорожной станции. Разъехаться на узкой горной дороге стоит нервов и сноровки.
— Погода в горах меняется несколько раз в день, и, скорее всего, этой ночью нас ждёт первый снег.
— В начале ноября? Не рано ли?
— Снег – это хорошо! Это мани-мани. Когда идёт снег, хозяева горных отелей потирают руки и уже подсчитают барыши. Их деньги падают с неба. Сейчас поднимемся – расскажешь о своей поездке. Кстати, ты не боишься пустых домов?

Неожиданный поворот. Интересно, в какую сторону?

Пояснение не заставило себя ждать.
— Сейчас межсезонье, многие отели и гостевые дома закрыты. Наш в том числе. Да, я помню, что подтвердил тебе одну ночь и инспекцию, все в порядке. Отель обязательно осмотрим, тем более мы заложили новый бассейн и теннисные корты, а ночёвку я организую в соседнем пансионе. Но могу предоставить комнату и в нашем «Оверлуке». Виды гарантирую!
— Предлагаешь ночевать в пустом отеле?
— Не совсем в пустом! В соседнем корпусе, где идёт ремонт, спят рабочие. Но в жилом крыле – да, ты будешь одна. Зато, какой экспириенс! Ой-ёй-ёй!
— Шутки шутишь?
— Нет, я совершенно серьёзно. Переночуешь в номере люкс с панорамой на ледник. Правда без завтрака, кухня закрыта, но обещаю ровно в восемь стоять перед дверью с капучино и свежими сэндвичами. Или идёшь к нашим соседям, Бруно и Марте, в их крошечный пансион с удобствами на этаже. Только там будет неспокойно, на днях заехала группа альпинистов. О-го-го каких! Бородатых, сильных, потных мужиков. Выбирай!
— Непростой выбор.
Вальтер довольно хохотнул и хлопнул меня по колену.
— Абгемахт? Договорились? Совсем одна ты не будешь. Люк, наш бармен, спит на первом этаже, бар официально работает в режиме «фреш энд лайт», безалкогольном для активно отдыхающих. Другое дело, что Люк все-таки любит выпить и…
— Спит как убитый. Ясно. Я подумаю, Вальтер. Сначала посмотрим твой отель, потом я решу.

Сколько не приближай карту, «дьявольскую» деревушку не разглядеть среди неприступных глыб четырёх ледников. Вечные стражи хранят её от времени и долгое время хранили от цивилизации, технический прогресс добрался в маленькую долину лишь последние десятилетия. Построили новые канатные дороги, подъёмники, облагородили места отдыха и пешие тропы.
Первое что бросилось в глаза, стоило миновать указатель – строительные краны, возвышающиеся за первой линией заросших цветущей геранью шале.
— Неужели кантональные власти дали добро на продажу земельных участков?
— Увы. Если бы только для жилого строительства. Ходят слухи, пустырь перед нашей Викторией тоже ушёл с молотка и никому иному, как семье Леклерк, Бруно и Марте, старикам, что держат тот самый альпинистский пансион. Планируется постройка нового отеля.
— Плохие новости, Вальтер. Вы лишитесь вида на ледник, а значит и гостей.
— Гостей мы и так теряем последнее время.
— В каком смысле теряем?
Весельчак нахмурился и тут же перевёл разговор в привычное русло.
— Их воруют и едят.
Я недоуменно цыкнула языком. Невозможный человек!
— Раз в год. Все зависит от погоды, - невозмутимо пояснил немец.
— Не поняла!
— Случаются особые ночи, когда «Валэ», так мы зовём ветер с Лемана, приносит тёплый воздух. Он цепляется за горы и висит неделями. Летом все заканчивается сильным ливнем, порой с селями, зимой снегопадом. В прошлом году, в декабре, нас откапывали три дня. Засыпало намертво.
— Шутишь?
— Какие уж тут шутки?
Пока Вальтер рассуждал о капризах погоды, пока его жёлтая машинка проезжала по центральной улочке с привычными для глубинки вокзалом-почтой-кирхой-маркетом, я следила за местными жителями. Сосредоточенные, хмурые, они все куда-то спешили. Работница почты убирала с подоконника журналы, вокзальные служащие, встретив прибывший поезд, сновали по перрону с указателями автобусов в руках и подгоняли транзитных пассажиров: скорее-скорее, опаздываете!
Молоденькая продавщица супермаркета заносила в подсобку ящики с фруктами. Девушка то и дело посматривала на небо. Но, несмотря на туман, опустившийся клоками на землю, небо оставалось ясным.
Пока ещё ясным.
— Год назад в октябре пропали двое, молодая пара из Японии. Зарегистрировались у нас, потом, несмотря на непогоду, нацепили рюкзаки и отправились на гласьер. Азиатов не поймёшь. Моя жена что-то говорила про «тонкий Восток». Спасатели облазили весь ледник и никого не нашли. Даже репортаж по телевидению был. Скандал еле-еле замяли. Они же не первые. Два года назад бесследно исчез парень из местных, но тот был помешан на скалолазании, ходил всегда один, без страховки, - продолжил интриговать Вальтер.
— А причём здесь ваш отель?
— Это ты у нашего бармена спросишь. Он старожил. Расскажет тебе про пастуха.
Вальтер явно не шутил. Я пристально разглядывала его в ожидании, что  он вот-вот  улыбнётся. Немец был сама серьёзность.
— И ты предлагаешь мне переночевать там?
— Так японцы в горах пропали, а не на территории. И альпинист – одиночка тоже.
— А что за пастух?
— Да, ерунда. Местная страшилка. Хочешь, я тебя открою один секрет? Знаешь, чем обычная корова на лужайке отличается от горных? Наши коровы – мутанты, у наших коров ноги телескопические, то с одной, то с другой стороны удлиняются. Жиг-жиг! И щиплют себе травку. Понаблюдай!
— Ещё скажи, у местных пастухов тоже телескопические ноги. Так удобнее по горам лазить и за стадом следить.
Валтер как-то странно взглянул на меня и криво усмехнулся:
— У того пастуха говорят — да.
Возможно, словарный запас меня подвел, захотелось переспросить коллегу, все ли я правильно поняла насчёт пастушьих ног, но машина уже свернула на территорию отеля, и моё внимание привлекли ремонтные работы.
Ограда для двух теннисных кортов уже стояла, освещение тоже было смонтировано, рабочие раскатывали оранжевое прорезиненное покрытие. Причём явно спешили закончить работу до темноты, ожидая ухудшение погоды.
Сегодня все спешили, кроме меня. Меня ожидали лишь короткий осмотр отеля и свободное время — прогулка по центральной деревенской улице длиною в пол километра.
— Албанцы. Дёшево, но качественно. Проверенные ребята, второй сезон на меня работают. Заключаем контракт на три месяца с проживанием, все делают в срок, - сказал Вальтер, останавливая машину у главного входа.

Да, отель «Виктория» стоял в удивительном месте, на самом краю долины, спиной к остальным жилым постройкам и лицом к знаменитому леднику-трехтысячнику. Все четыре стража, неприступные горные вершины, окружающие гласьер, были отсюда как на ладони. Вид из окон отеля на бескрайние пастбища и вечные льды, иллюзия полёта над пропастью – стоили дорого, только теперь  эту красоту украдет новый отель.
А пока от главного входа «Виктории» до самых предгорий зеленел пустырь, ровный как скатерть. Палево-рыжее стадо в десяток голов лениво щипало траву всего в нескольких метрах от меня.
Бубенцы на коровьих шеях звенели мелодично, нежно, словно убаюкивали. Казалось, кристально чистый камертонный звук растекался плавными, геометрически правильными волнами и медленно таял в кристально чистом воздухе.
Динь-ли- дон,
явь-ли-сон,
динь - ли - дон.

— Видишь, какая у нас тут идиллия? Можно самую больную голову вылечить, — Вальтер вытащил из багажника мой чемодан и направился к входу.
Я оглядела стадо в поисках пастуха, но никого не заметила. Проволок с током, огораживающих пастбище так же не было видно.
— А кто следит за коровками? Они могут зайти на территорию отеля.
— Сколько здесь работаю, никогда не заходили. Значит, кто-то следит! – загадочно улыбнулся Вальтер, - идем, познакомлю тебя с Люком.

Если существуют прижившиеся на Земле инопланетяне, то Люк был один из них.
Тарелка потерпела крушение, зацепившись за горный пик, серые человечки погибли, а уцелевшего сиротку воспитали местные пастухи.
Представьте себе существо невысокого роста, состоящее из костей и скудного количества мышечной ткани, покрытого, по словам Вальтера с головы до ног татуированной кожей.  Не знаю – верить шутнику или нет, но на руках, шее, ключицах Люка красовались сплошные наколки.  Возможно на его бывшей планете Тату это в порядке вещей, но на землян «человек – картинка» действовал ошеломляюще.
Лишь лицо бармена, из-за полумрака странного серо-зелённого оттенка, оставалось без татуировок, но до поры до времени. Над бровями уже пробежались первые штрихи, напоминающие заклинания на санскрите, а на чисто выбритом подбородке красовались рыбки «инь-ян».
Оболочка оболочкой, другое дело глаза «инопланетянина» - бездонные, прохладные озера. Визуальный контакт, точнее «нырок» в них, совершали чудо.
Появлялось желание остаться в баре «у Люка», в уютном тёмном уголке, под чёрно-белой хроникой первых покорителей вершин, спортсменов или случайно заехавших звезд, любоваться изумрудно-янтарной палитрой выстроившихся на витрине бутылок и размышлять о чем угодно: о курсах валют, о падении индекса Доу - Джонса, о снеге летом, о подснежниках зимой. А Люк бы подходил, присаживался рядом, подливал, заканчивал мысли.
И я была не одна такая, «нырнувшая».
Несмотря на малочисленность «дьявольской» деревушки, в баре «у Люка» толпился народ.
Безалкогольная концепция «фреш энд лайт» отошла на второй план, летний сезон давно закончился, а зимний ещё впереди, барную стойку занимали плотные молодые люди в треккинговой экипировке, серьёзные и хмурые, видимо те самые альпинисты из пансиона Бруно. Туман помешал их планам, и ребята отдыхали в ожидании лучшего прогноза.
Представив себя на минуту рядом с пьяными, изголодавшимися по адреналиновой встряске мужиками, я поморщилась. Нет-нет, лучше переночевать здесь, одной, в запертой комнате, тихо и спокойно. Всего-то одна ночь.
Тем более в любой момент можно передумать, до пансиона Бруно рукой подать, двухэтажное шале стояло сразу за теннисными кортами, и, если воспользоваться запасным выходом, Вальтер сказал – его не запирают, то я «сразу буду там».
Решено, остаемся в отеле.

А еще помимо колоритной внешности, Люк был неплохим рассказчиком.
Прогулявшись по совершенно пустой деревне, (местные пуритане закрывают двери домов с закатом солнца), я наткнулась на магазин с очень странными деревянными масками. Осклабившиеся редкозубые Бабы Ёги, одна «краше» другой, соревновались в цене. Самая ёжистая оказалась и самой дорогой. Продавщица говорила исключительно на французском, она тыкала пальцем в бирку «handmade», «ручная работа», и не могла толком объяснить, почему за деревянные поделки надо выложить две сотни франков.
Люк помог.
— Эти старинные маски берегут от нечистых духов и называются «чагатта», их выпиливают из стволов, и чем корявее дерево, чем уродливее черты, тем лучше. Волосы делают из пакли, так страшнее. Вешают на северной стороне дома, в тени, оттуда, по поверью, на людей смотрит зло. Накануне Великого поста мужчины надевают на себя лохматые овечьи шкуры, снимают со стен эти маски, на руки и ноги натягивают деревянные колоды, ни одна часть тела не может выдавать в ряженом человека. Идут толпой по улицам, точнее переваливаются с ноги на ногу и отпугивают злых духов. Бум-бум. Жуткое зрелище, особенно при свете факелов.
Вальтер двусмысленно крякнул и тут же спрятал улыбку. Подмигнул мне, мол, он тебе ещё не то расскажет.
— Дружище, а не продегустировать ли нам по пять капель твою коллекцию? Как ты относишься к абсенту, Ленхен?- Вальтер обратился по очереди к Люку и ко мне.
К абсенту я никак «не относилась», слышала о ранее запрещённой полынной настойке, но никогда не пробовала. Сомнение на моем лице лишь подзадорили немца.
— По пять капель, не больше! Не понимаю, как быть в Швейцарии и не попробовать традиционный пастуший напиток. Будешь спать, как младенец, и видеть красивые сны. Люк, налей нам немного за счёт заведения.
— А ещё, Люк, расскажи мне про пастуха. Что это за сказка? – расхрабрилась я.
«Инопланетянин» словно обиделся. Глаза-озёра подернулись изморозью, но быстро оттаяли.
— Это не сказка. Все произошло на самом деле, вот только когда, никто из старожилов не скажет. Давным-давно местное стадо пас парнишка, юродивый, не от мира сего, ничего не боялся, водил коров на высокие пастбища, где сочная трава и чистые ручьи. Ночевал в пещерах, по-соседству с самим дьяволом, от которого пошло название деревни. Юродивому и черт был не брат!
На тонких губах Люка появилось подобие улыбки и тут же исчезло.
— Только беда уже ходила по пятам. Сильный ливень вызвал камнепад, стадо разбежалось, пастух бросился искать коров и погиб под обломком скалы. С тех пор перед ухудшением погоды люди вспоминают пастуха и крепко накрепко закрывают дома и хлев. Говорят, паренек возвращается и набирает новое стадо. Правда или ложь, но стоит сойти первому снегу, скот у некоторых падает. Коровьи души забирает пастух и теперь внимательно следит за каждой. Только на тех коровах колокольчики не звенят.
— Следит за каждой?
— Именно, ноги его вырастают до самого неба, так он видит каждую отбившуюся скотинку…
— То есть он на ходулях ходит? – я не могла сдержать смех.
— Вот-вот, все смеются, а стоит его увидеть, бегут сломя голову и мочатся в штаны. Сначала «Кублер», без туйона, тебе надо привыкнуть к вкусу, - не делая паузы и не меняя интонации, предложил Люк,
Его тонкие пальцы ухватили с изумрудно-янтарного стеллажа тёмную, почти из чёрного стекла бутылку, привычно продемонстрировав нам этикетку, бармен разлил жидкость по узким рюмкам.
— Цвет от хлорофилла, тут в основном полынь, анис, фенхель. Предлагаю не разбавлять, чтобы не спугнуть волшебство.
Я принюхалась.
— Похоже на микстуру от кашля.
— Всего сорок пять градусов. Не бойся, — успокоил меня Вальтер, показывая пример.
Проглотив огненную жидкость, я заморгала, пряча слезы от шибанувшего в нос резкого травяного аромата.
— Это самый известный сорт нашего абсента и самый слабый. Сейчас попробуем бесцветный, хорошей дистилляции «Ла Блё». А хочешь, расскажу ещё одну старинную легенду, о священнике – людоеде? – подмигнул мне Люк.
 —Давай!
— В давние времена горные деревни были отрезаны от мира, ни железных дорог, ни автомобильных, лишь часто осыпающиеся, протоптанные пастухами тропы. Снегопад лишал жителей не только связи с соседями, но и пропитания. В том страшном году снег шёл целую неделю, он засыпал все дома до крыш. Люди, словно кроты, рыли норы, добирались друг до друга. Постепенно съели все запасы, начался голод. И тогда пропал первый ребёнок. Спустя неделю второй. Пока не стаял снег, искать детей не могли. Но и потом поиски ничего не дали. На следующий год деревню опять засыпало, и все повторилось. Дети исчезали один за другим. Трое за три месяца. И только летом пастухи наткнулись на пещеру с обглоданными детскими костями и истлевшим трупом пожилого священника. Голод свёл его с ума, старик воровал детей и ел. А потом в минуту озарения и раскаяния удавил себя.
И снова, как ни в чем не бывало, добавил:
— «Ла Блё» лучше пить неразбавленным и одним махом, иначе встанет комом в горле.
— Ужас, — выдохнула я и сделала большой глоток. – Вот это да! Крепкий.
— Подожди немного, здесь уже есть туйон, он начнёт менять мир вокруг тебя, – Люк расплылся в улыбке. — О нашем леднике Тсанфлерон тоже ходит легенда. Раньше там не было льда, а лишь бескрайний цветущий луг, пастухи любили водить туда стада. Но на краю луга стояла небольшая скала, её прозвали Дьявольской кеглей, горные бесы повадились там играть, швырять в «кеглю» камни, камни с грохотом катились вниз, угрожая жизни людей. Оттого пастухи перестали подниматься в горы, луг  постепенно заледенел и  превратился в безлюдную пустошь. Ну и напоследок чёрный «Логан», настоянный на полынном корне. Приготовлю его по старинному рецепту.
Я заворожено следила за руками Люка, за его мелькающими перед глазами изящными пальцами. Пальцы стали чуточку длиннее, прозрачнее, их стало больше, они шуршали веером шухх-шухх, порхали над стойкой, словно крылья чудного насекомого.
Бармен достал пузатый бокал с узким горлышком, наполнил её темным, как смоль напитком, положил на край узорную ложку с куском рафинада, сбрызнул сахар каплей абсента и поджёг. Расплавив, размешал сироп в бокале.
— Пей! Только быстро!
Мне было уже не страшно.
Чего бояться в самом прекрасном месте на земле, в компании замечательных людей? Понятно, почему женщины без ума от Вальтера. Он очень симпатичный, когда улыбается. А улыбается он всегда.
Люк — вообще чудо, говорит, а рыбки на его подбородке смешно виляют хвостами.
Инь-ян, инь-ян.
И норовят прыгнуть в переливающиеся синевой озера, каждая в свое, одна в левое, другая в правое.
Оторвавшись от волшебных глаз Люка, я посмотрела на сидевших напротив меня альпинистов. Один краше другого. Может стоить переночевать в пансионе Бруно? Почему они на меня так смотрят? Я им нравлюсь. Еще бы.
— Petite oie stupide
Это они мне говорят?
— Ну и как? Что чувствуешь?
Как странно, голос Вальтера донёсся издалека, хотя сидел он рядом. Я не знала, что ответить, теперь не могла отвести глаз от своих рук, они таинственно мерцали, посверкивали. Тот самый эффект Кирлиана? Вот вам и доказательство.
Показала ребятам.
— Вы тоже это видите? Красиво, правда?
Вместо того чтобы ответить мне, Вальтер обратился к Люку.
— Быстро забрало. Она видимо ничего не ела.
— Плюс высота, — усмехнулся «инопланетянин».
На моих губах застыла ответная глупая улыбка, сколько не старалась, я не могла от неё избавиться, стирала руками, бесполезно. Накрепко приклеилась.
— Пойдём, — Вальтер потянул меня за рукав и вывел из бара. – Твои вещи уже в номере. Будешь спать на втором этаже.
Улыбка отклеилась только в лифте. Я аккуратно сложила её и убрала в карман.

Когда я проснулась, в моем номере шёл снег. Штукатурка отколупывалась, слетала кусочками с потолка, превращаясь в мягкие хлопья. Пол, кресло у окна, одеяло покрывал тонкий невесомый слой, стоило дотронуться, хлопья разлетелись, словно тополиный пух.
Ночь за окном выдалась светящейся!
Разогнав по углам снежные хлопья, я вышла на балкон, любуясь полной луной, похожей на разрезанный апельсин. Луна подпрыгивала и роняла на землю сок,  приплясывала, как игрушка йо-йо, словно кто-то высоко дёргал её за ниточку. Пасущиеся на пустыре коровы тонули в снегу по брюхо, они зарывались в сугробы, копошились там, выискивая…, нет, не траву, а спящих мух. Мухи просыпались, кружились вокруг темными облачками, облепляли коровьи морды и тут же пропадали в коровьих чревах, слизнутые шершавыми языками.
Коровьи колокольчики не звенели, свет луны заливал снежную голгофу, мушиная казнь казалась оправданной, беззвучная коровья трапеза справедливой.
В лунном свете палевая коровья шерсть посверкивала, отливала металлом. Золотился снег, мерцали пиритами закованные в лед горные стражи, елки островками коррозии поедали их склоны, а ущелье за пустырем  пугало бездонной каверной. В воздухе витал железистый запах, то ли ржавеющих стружек, то ли  пролитой крови.
Зловещая, разлившаяся от края до края тишина превращала переливающееся металлом Живое в ржавеющую Нежить.
На окислившемся побежалом небе, рядом с цедрой луны и дырочками звёзд переминался на телескопических ногах Пастух. Поднявшись высоко-высоко над пустырём, он следил за своим металлическим стадом.
И вдруг тишина заскрежетала.
Какое-то лохматое существо шло мимо стада. Странное Нечто в пятнистой шкуре, уродливой клыкастой маске отмеряло саженями шаги,  споткнулось о лежащую в снегу корову, зашаталось и чуть не упало.
 Ноги у чудища были не такие длинные и тонкие как у качающегося на фоне лунного диска пастуха,  а кряжистые, кривые, прихваченные крест накрест ремнями  к  ходулям.
Молчаливую коровью трапезу заглушили хруст протыкаемого ходулями снега,   нетерпеливое сопение и  тонкий, нарастающий волнами зуд,  похожий на звук ножовки.
Боясь вздохнуть, я  метнулась в комнату и спряталась за занавеской.
Чудище сравнялось с соседним балконом, подтянулось на перилах, слегка перевесилось, вглядываясь в окно. Над оскаленной мордой приподнялось темное облачко, струйкой потянулось к стеклу, покружило, позудело, вернулось и осело на лохматую голову. Чудище недовольно лязгнуло зубами.
Оно  явно кого-то искало.
Меня?
Сердце прыгнуло и зашлось трусливой заячьей дрожью.
В доме был еще Люк! Надо его разбудить и бежать.
За окном снова послышался хруст протыкаемого ходулями снега и звук ножовки, чудище перебиралось к моему балкону.
Я на цыпочках добралась до двери, повернула  в замке ключ и выскользнула в коридор.
Вниз! Скорее!
Я опоздала.
Снегопад случился не только в моей комнате. Барную стойку полностью завалило, стулья торчали из сугробов, словно гнилые пеньки. За одним из столов, уставившись ржавыми глазами-озерами в окно, сидел Люк. Рыбки «инь-ян» корчились на  припорошенной коррозией коже, пытались доползти до проруби. И только  пальцы – палочки Люка, длинные и жухлые ещё дрожали, указывая мне на приоткрытую дверь чёрного входа:
Беги отсюда!
Под потолком прямо над головой бармена плотоядно зудело, разбухало и переливалось зелёнью огромное мушиное облако.
- Беги отсюда! Заржавеешь…
Я еле успела захлопнуть за собой дверь, как в неё вонзились тысячи жадных головок.
До пансиона Бруно было всего ничего, через минуту я уже колотилась в окна и хрипела:
— Bi-tte, bi-tte. По-мо-ги-те!
На втором этаже домика вспыхнул свет, раздался мужской смех, и в распахнутое окно вылетела знакомая фраза:
— Le petite oie, guys!
Входная дверь открылась, какая-то женщина отступила на шаг, пропуская меня в дом

Дальше провал. Дальше та самая мозаика, которую так и не удалось собрать.
Возвращаются осколки: маленькая, почти игрушечная Марта укутывала меня ярко-жёлтым шерстяным одеялом и шептала:
– Donnerwetter! Das war ein Traum. Это был сон, черт побери!
Кружка с дымящимся ярко-жёлтым молоком. Я не могла её держать, руки дрожали. Ставила на стол. Дула.
— Пей, там пять капель охотничьей настойки, - хлопотала «игрушечная Марта», – успокоишься и крепко заснёшь.
И тут «пять капель»…
— Пей, petite, пей!
Послушная как дитя, я выпила молоко и забылась сном. Словно кто-то выключил во мне свет.
А потом опять включил.

Жизнь вернулась с мучительной головной болью и стыдом. Меня тошнило, морозило, в гудящей голове занудливо пели коровьи колокольчики:
Динь-ли-дон
Явь – ли — сон
Конечно, сон. Весь какой-то жёлто-металлический. Только вспомнить его полностью не удалось. В конце одни осколки: ржавый Люк, мухи, хруст снега за спиной,  все ближе, хрухх-хрухх…
Беги, не смей оглядываться! Оглянешься – тоже заржавеешь!
Насколько тоскливо было внутри, настолько мир за окном казался девственно чистым, ослепительным. Снегопад ошкурил до бела лужайку перед пансионом, отполировал черепицу, нахлобучил пенистые шапки на трубы и лапы коньков, изолировал громоотводы, а стоящие вокруг палисадника ёлочки замотал в щеголеватые ватные шубки.
Всё было безопасно, и даже в воздухе витал аромат кофе и сырных булочек, а не привкус окиси. Все было правильно, кроме машин скорой помощи и полиции у теннисных кортов и глубоких следов, петляющих от отеля к пансиону. Моих следов и чьих-то еще…
Думать ни о чем не хотелось. Мысли: посмотри – следы не звериные и не человечьи, натыканы палками, пожужжали и стихли. Лучше слушать перезвон колокольчиков, чем их мерзкое жужжание.
Динь-ли-дон. 
Какое мне дело до этих следов?
Явь-ли-сон.
Какое мне дело, кто или «что» их оставило?
Сейчас хочется одно — бежать к чертям из этой «волшебной» отполированной картинки.
Маленькая хозяйка пансиона заставила принять аспирин, по-доброму пожурила:
— Ай-ай, дамам нельзя пить абсент, тем более в горах – и, словно сорвавшаяся ножовка, взвизгнула, – конструкция пострадает.
Напоследок угостила мятными леденцами и с душой праведницы проводила к выходу. Её такой же «игрушечный», коренастый муж уже загружал в машину мой чемодан.
— Надо спешить. Поезд.
— В отеле что-то случилось? – я кивнула в сторону скорой и полиции.
— Доигрался, – еле двигая языком, скрипнул старичок Бруно и дергано  перекрестился. Он, видимо,  тоже слегка проржавел, каждое слово, движение давались ему с трудом, и требовало смазки.
Что значит «доигрался»?  С кем или чем играл Люк? Он и меня включил в свою дурацкую игру? Только ему не повезло. А мне удалось сбежать?
- Беги отсюда и не оглядываться! Беги отсюда и не задавай вопросы!  Не буди уснувших под снегом мух.
- Хорошо, не буду!
Кто со мной говорит? Почему я отвечаю?
Я села рядом со скрипящим Бруно в машину и благодарно кивнула его жене. Все!
Мы отъехали.
Последнее, что сохранила память – пятнистая овечья шкура. Марта растянула её на скамейку перед входом в пансион, чтобы просушить на солнце.
Наверное, это и был тот самый камушек в ветровом стекле, от него и поползла трещина в «конструкции».
Около магазина с масками я попросила Бруно притормозить. Взяла с прилавка самую страшную чагатту, и, не говоря удивлённой продавщице ни слова,  не дай Бог и та заскрипит в ответ, выложила на прилавок деньги. Двести франков, все, что у меня оставалось от командировочных.
Тем же вечером улетела домой.

От Вальтера долго не было новостей. Лишь через полгода он написал, что после несчастного случая с барменом сменил место работы, получил назначение в строящемся на пустыре перед Викторией отеле. Приглашал на открытие, передавал привет от Марты.
Я вежливо отказалась.

Вот и вся история. Нелепая, правда?  И вроде бы все в ней понятно. Все, да не все.
Вы бывали в лабиринте полукривых зеркал? В особенном лабиринте, где все зеркала обманывают, кроме одного, самого главного зеркала? Взглянув в него, понимаешь, что мир сгорбился, потерял точку опоры и перевернулся.  А выход из ловушки … да вот он, за спиной!
Правильное зеркало должно быть в самом центре моей неправильной мозаики. Но его нет, как и нет трёх осколков. Глаза, смерть и хруст. Раз-два-три. Глаза Люка, его смерть и хруст снега за моей спиной. Мне бы оглянуться тогда и увидеть правильное отражение, понять, где явь, а где сон. А там и «глаза, смерть и хруст» лягут на место, и дверка откроется.

Чагатту я повесила в своей спальне и назвала «Люк», в память об «инопланетянине».
Иногда «Люк» изволит шутить, и  тогда в моей комнате идёт снег. Надеюсь, Люку не за что на меня злиться! Я постоянно отгоняю настырную зеленую тварь, которая норовит на него сесть и ползать - ползать, сучить своими кривыми лапками, чистить вертлявую головку, слюнявить металлические крылышки. Откуда она взялась? На улице зима. Проснулась? Одна?
Главное, не разбудить остальных, спящих под снегом.
Тогда начнётся совсем другая история.
Он мне так сказал.
Люк.



Елена Граменицкая © 2018