Дом Розы

Историю эту рассказывали многие, одни уверяли – случилась она в конце прошлого века в Петербурге, другие говорили – во Львове, ходили слухи, будто Часы последний раз видели в Калининграде, а потом они затерялись. На самом деле произошла эта история в Москве, в небольшом двухэтажном особняке с мезонином на пересечении Сивцего Вражка и Плотникового переулка, по соседству с домом, куда Лев Николаевич поселил разорившихся Ростовых.
Некто N записал ее со слов бесхозного домового во время застолья, с тех пор передается она из уст в уста, перевирается и приукрашивается.
А дело было так.
Одним погожим летним утром домовой лазал по чердакам выселяемых коммуналок и искал себе новый приют. Любопытства ради слушал уличных музыкантов, толкался среди художников, гонял голубей на площади. Набегался и уселся отдохнуть на бронзовой, до блеска отполированной дверной ручке. Львиная голова на ручке вспыхнула на солнце, притягивая взгляды прохожих. Люди останавливались у витрины антикварной лавочки, охали:– «Как же красиво!» И шли дальше.
Проникнув сквозь замочную скважину, домовой побегал по лавочке в поисках тайника и спрятался за старинной фотографией, на которой маленькая кудрявая дама в матроске и соломенной шляпке-канапе держала под руку рослого господина во френче. Оба улыбались в объектив пляжного фотографа и ждали  обещанную «птичку».
Та же дама, одна и без канапе, стояла  сейчас у открытого шкафа с фарфором. Фланель скользила по тончайшим кружевам балетной пачки, по ножкам в крошечных пуантах, головке, украшенной венком.  Красавицу балерину сменил пионер с собакой, родившийся в печи ленинградского завода.
Тут занавесь в глубине лавочки дрогнула, сквозняк донес из гостиной  запах кофе и испеченных на завтрак блинчиков. Послышался скрип коляски.
— Веня, рано еще, — поставив пионера на привычное место между космонавтом и свинаркой, дама тихонько прикрыла шкаф, — зачем ты встал?
— Не спится мне, Розочка.
— Тогда кушай, все на столе, я уже позавтракала. Скоро приду к тебе.

Сказав, Роза приподнялась на цыпочки, тихонечко подкралась к окну и выглянула из-за гардины.
Незнакомая женщина в косынке в горошек и застегнутом наглухо плаще вновь остановилась у их витрины. Постояла, посмотрела и ушла.
Почему она возвращается? Что ее заинтересовало?
Каждая безделица на витрине хранила воспоминания, но Роза расставалась с вещами легко, в могилу все равно не справишь, только продавала не каждому, если человек не нравился, могла за пустячную заварную ложечку или старую марионетку поднять цену до небес. Но такое случалось редко.
Может этой женщине приглянулись подсвечники?
Они из родительского дома на Адмиралтейской. Мама схватила их впопыхах вместе с письменным набором отца, завернула в скатерть и сунула в баул. Предчувствуя перемены, семья Розы уехала еще до первой волны. Перебрались через финскую границу, оттуда поездом в Париж. Бронзовые подсвечники, чернильница и пресс-папье с фигуркой спящего медведя пролежали долгое время в кладовой, и вот спустя более полувека вместе с новыми хозяевами вернулись в Москву. В Петербург Роза больше не ездила, оставила его в памяти городом беззаботного детства, рождественских базаров и царкосельских елок.
Или пасхальный заяц?
Серебряного зайца принес крестный, дядя Савва, царство ему небесное, на первое причастие. Когда это было? Страшно вспомнить. Тоже дома, на невской набережной.
А может ложечки «на зубок»?
Их дарили всем новорожденным в семье. С головками ангелов, витыми монограммами и именами «Шурочке», «Катюше», «Николя».  На витрине ложечки лежали в ряд, а могилки родных раскиданы по всей земле.
Табакерки, портсигары, бонбоньерки, шкатулки — безделицы помогали выжить в смутное время, их закладывали, потом выкупали.
Подушечки для венчальных колец, расшитые китайским шелком, хранящие тепло сердец, занимали особо место и не продавались.
Они напоминали о любви, ради которой все и случилось.
«Роза + Вениамин = Вечность».
Кто они сейчас, Роза и Вениамин? Забытые Богом или напротив, им на вечно благословенные?

Память вернула запах новогодней ели, печенья «мазурка», нянюшкиных пирожков с визигой, смех младшего брата Сашеньки, скачущего галопом по залу, его воинственные крики, заглушающие звуки военного оркестра.
Они встретились на русских сезонах. Высокий, статный, отмеченный первой сединой штабс-капитан и она, юная, так и не успевшая доучиться гимназистка. Помнится, как сейчас его приглашение на вальс, робкое прикосновение руки. Неуклюжий великан, комиссованный после ранения, норовил оттоптать ей ноги, извинялся и краснел, словно мальчишка.
Матушку смущала разница в положении - древо Вениамина знатнее, но последнее слово осталось за Аглаей. Бабушка высказала маме в беспрекословной манере:
«Душенька, семья Кремляковых у всех на счету! Грех отказываться от удачной партии!»
Именно Аглая настояла на браке. А потом, спустя годы, оставила Розе Часы. Но еще раньше лишилась рассудка — в покоях старушки  не было ни одного зеркала, а остальные в доме она велела снять или завесить.
Роза дотронулась до нагрудного кармана. Часы на месте. Более полувека она не расстается с ними. Женщина потянула за цепочку, вытащила «брегет», откинула крышку и оглядела потемневший, покрывшийся патиной циферблат. Осторожно коснулась стрелок и тут же отдернула руку. Искушение велико.
Когда-то они с Вениамином поддались беспечной радости, возомнили себя вечно живыми, как и все влюбленные.
Их свадебное путешествие затянулось на целый год. Из каждого города они отправляли домой диковины: керамику из Гарды, куклы из Венеции, кальяны из Каира… Коллекция росла.
Сейчас от нее осталось немного. Книги, небольшое собрание императорского и ленинградского фарфора, семейное серебро, те самые бронзовые подсвечники, пресс-папье с медведем, обманщик Пиноккио, купленный на флорентийском развале, да венецианский Кот от одного из лучших кукольников.
Марионетки грустили в дальнем углу витрины. Краски кошачьего камзола давно съело солнце, кожаные сапожки, украшенные шпорами, рассохлись. Нос у деревянного мальчишки облупился, тельце потрескалось и стало похоже на шелудивое полешко. Куклы болтались на крестовинах, поникнув головками, они доживали свой век в центре Москвы в пристройке к бывшему доходному дому, в антикварной лавочке «Дом Розы». Хотя правильнее назвать лавочку «Домом воспоминаний», воспоминания — главное богатство потерявшихся во времени стариков.

Время - сложная субстанция, сравнимая с горным ручьем. То оно несется, скачет по острым камням, то, попадая в запруду, останавливается и разливается озерцом. Пугает относительностью, предает неожиданностью. В любви время плавится, становится вязким как мед, отвлекает, обманывает. А расплата за забывчивость велика.
Вениамин прятал слабость за нежностью, за улыбками и отговорками. Но ранение давало о себе знать, побитые шрапнелью ноги сохли. Первое время Веня опирался на палочку, а потом пересел в инвалидное кресло.
Только беда не приходит одна.
Сгорел от испанки Сашенька, с разницей в год ушли родители Розы, за ними умерла потерявшая разум бабушка. Хранящая странную «нетленную» красоту Аглая пряталась от зеркал и вечно бормотала себе под нос. Только прислушавшись можно было разобрать стихи, глупые, детские, порой не в рифму. Бабушка повторяла одни и те же слова, меняя местами, переставляя строки, поэтому все произносимое казалось бредом.
Однажды она позвала Розу. Но пораженный склерозом разум играл с детством в прятки. Аглаюшка то искала «маменьку» и жаловалась на соседского мальчика, то становилась серьезной и даже испуганной, протягивала внучке мятый клочок бумаги, вырванный из дневника, и тут же его отнимала, прижимала к впалой груди.
«Это величайшая тайна, никому ее не открою!»
Скоро бабушки не стало. На закрытом трюмо в спальне лежали серебряные часы с замысловатой, напоминающей восьмерки, монограммой, рядом с ними вырванный из дневника листок со странным стихотворением и не менее странная записка. Но времени разгадывать тайны не было.
Серьезно заболел Вениамин. Врачи давали его сердцу не более года: боли за грудиной усиливались, приступы жабы учащались и мучили несчастного уже не только ночами. Почти все сбережения ушли на оплату врачей, но те лишь разводили руками. Роза молилась денно и нощно, но Бог ее словно не слышал.
И тогда на грани безумия она вспомнила глупое бабушкино стихотворение. Дождавшись, когда муж задремлет, прикрыла дверь спальной комнаты, на цыпочках вышла на веранду.
Огромная луна сияла над городом, превращая сад, наполненный дурманом ночных цветов и ариями цикад, в ветхую мертвую гравюру. Живой, осязаемый, теплый мир — в холодный барельеф, готовый стать надгробием.
— Я верю! — отчаянию вопреки прошептала Роза, — если молитвы не помогают, поможет чудо!
Уколов палец булавкой, выдавила на циферблат несколько капель крови, прочла детский стишок с небольшой оговоркой и повернула часы назад. Двенадцать часов — двенадцать лет. Закрыла глаза и стала ждать. Но ничего не случилось, диск луны по-прежнему заливал мертвенным светом кусты жасмина, в саду надрывались цикады, с северного вокзала слышался мерный перестук удаляющегося поезда. Париж спал. Усмехнувшись собственной глупости, Роза вернулась в комнату к мужу. Прилегла рядом, прислушиваясь к его дыханью. Оно выровнялось.
В ту ночь она не сомкнула глаз ни на минуту. Лежала и слушала. Хрипы в груди Вениамина стали тише, впервые за долгое время.
Чудо не чудо, помогло ли лечение, бабушкин заговор или смилостивились небеса, но Вениамин быстро пошел на поправку. Одни врачи разводили руками - не может быть! Другие раздувались от гордости - метод кровопускания вновь себя оправдал! Сердце Вениамина билось, как молодое и пылало любовью к внезапно постаревшей жене.   

Время с тех пор больше не было похожим на мед, оно не тянулось, оно бежало вприпрыжку. Готовясь к смене тысячелетий, стремительно летело… мимо. В полном одиночестве старики отпраздновали коронный юбилей, свидетелей их бракосочетания не осталось в живых. Да и свадебные годовщины закончились.
Мысли Розы Альбертовны все чаще возвращались к вырванному из бабушкиного дневника листку, все написанное на нем она помнила наизусть:
« На Страстной неделе мы заключили с Полюшкой пари, кто придумает самый страшный заговор. Она сразу побежала к няньке. Сима у них цыганских кровей. Мне ждать помощи не от кого. Изольда Владимировна, наша гувернантка, дама университетская, глупости не приветствует. Я решилась сымпровизировать. Вечная молодость — вот что необходимо, потому  утащила у брата Саввушки часы, придумала стих, самый простой, и зарок, пре очень страшный.
Вершить  тот обряд надобно при полной луне. Наколоть палец и капнуть кровью на циферблат, перевести стрелки  на столько часов, на сколько лет желаешь помолодеть. А зарок — никогда с той поры  не смотреться в зеркало, иначе все вернется ВТРОЙНЕ. Вот Полюшка удивится. А стих такой:
«Капля крови на часах.
Спит луна на небесах.
Стрелки крутятся назад.
Отступает листопад.
Силу времени отдам.
Не подвластна я годам»
Интересно, что ее цыганка Серафима придумает? Кто из нас выиграет спор?»
Записка, приложенная к отрывку из дневника, была короткая и чудная:
 «Я выиграла»

Роза поменяла «я» на имя мужа. Отдала свою молодость, чтобы его сердце окрепло. А зарок — зеркала — оказался совсем не страшный. Она в них смотрелась, и ничего плохого не происходило. Здесь таился еще один секрет: просишь для другого — наказания избежишь.
Поэтому бабушка пряталась от зеркал! Ее безумие из года в год росло. Она велела убрать все столовое серебро, кушала руками, а в дождливые дни не выходила на улицу, боялась отразиться в лужах.
Только одна мысль не давала Розе покоя – не прогневила ли она небеса, впав тогда в отчаяние и поверив в доморощенные заговоры? Был ли божий промысел в спасении Вениамина и в их необычайно долгой жизни или чей-то еще?

Странная особа в плаще и косынке опять вернулась. Темная фигурка заслонила свет, приблизившись вплотную к витрине. Незнакомка всматривалась внутрь антикварной лавочки, словно искала кого-то, но стоящую в глубине комнаты хозяйку видеть не могла.
— Ну, заходите уже…
И в ту же секунду раздался перезвон колокольчика над дверью.
Роза шагнула навстречу.
— Добрый день, Вы ищете что-то особенное? Для себя или в подарок?
— Меня зовут Ира, - сказала посетительница и замолчала.
Неловкий момент.
— Желаете чаю?
Роза удивилась собственному радению. С чего бы ей предлагать чаю неизвестно кому, хоть и назвавшему свое имя?
Взгляд упал на занавесь, отделявшую лавочку от гостиной.
Интересно, Вениамин слышал дверной колокольчик? Понял, что у них посетитель? А если эта женщина воровка? Стоит сейчас уйти за кипятком, как она сбежит, прихватив что-то ценное. Лучше его позвать.
Посетительница отказалась от чая, и у хозяйки немного отлегло от сердца.
Только тревога осталась – что-то в этой женщине было неправильно, что-то не так.
Нарочито скромная, старомодная одежда. Тусклое лицо, опухшие веки. В заплаканных глазах плескались обреченность и страх. Вот оно что - неправильными были ее руки! Ухоженные пальцы пробежались вверх по пуговкам наглухо застегнутого плаща и тут же, словно чуя подвох, метнулись вниз и спрятались в карманах.
— Простите. У меня болен ребенок, Павлуша. Надежды почти нет. Белокровие.
Сказала, словно в упор несколько раз выстрелила.
Роза невольно выпрямила спину.
—У вас на витрине Кот в сапогах. Удивительная игрушка, очень красивая. Павлуша так любит эту сказку, часто просит рассказать. Наверное, этот ваш Кот очень дорогой?
Спросила и напряглась. Обреченность в глазах разлилась слезами.
А Розе стало легко, она улыбнулась и тут же хлопнула себя по губам - неуместно сейчас улыбаться!
—Не плачьте! Забирайте так. Пусть ваш сын радуется!
Достав из комода ключ, открыла витрину и сняла старинную марионетку с гвоздика. Без всякого сожаления разлучила Пиноккио и Кота.
— Подождите, сейчас положу его в коробку.
— Но я так не могу!
— Что значит « не могу»? Просто забирайте, и дай Бог здоровья вашему мальчику.
Перевязав подарок атласной лентой, Роза Альбертовна оставила его на прилавке.
— Ира, мы все-таки попьем чаю и поговорим. Вы верите в чудеса? Это хорошо. Это очень важно, потому что у меня есть кое-что еще для Павлуши.

Прихватив подарки, Ирина покинула антикварную лавку. Роза Альбертовна проводила ее до двери, обернулась на скрип инвалидной коляски. Вениамин не участвовал в разговоре, но все слышал, а сейчас пытался разглядеть в окне спешащую к больному ребенку женщину. Но плащ и косынка в горошек быстро затерялись за спинами прогуливающихся по Арбату людей.
— Ты правильно поступила, Розочка. Я не особо верю в фокус с часами, но когда надежда только на чудо…
— Вот именно, — в голосе Розы чувствовалось сомнение, — только поможет ли ей это чудо? Тут самое главное — верить!
Потом вдруг вскрикнула и схватилась за сердце.
— Веня, я забыла сказать ей про зеркала!
— Так она будет просить не для себя, а для сына.
Действительно, не для себя. Роза улыбнулась своему кудрявому отражению и обняла мужа.
—Тогда зеркала ей не страшны. Поехали гулять, Венечка. Мне обещали отложить парочку «вацлавских» к чаю.

Спрятавшийся за фотографией домовой не стал ждать, пока хозяева уйдут за пирожными, он пролез за витринное стекло и щелкнул по носу пригорюнившегося Пиноккио:
 – Не грусти, браток! Скоро вернусь, поживу у вас.
И бросился в погоню за женщиной в плаще.

Дойдя до Смоленской площади, Ирина отыскала припаркованную  у «Союзпечати» «девятку», помахала рукой. Бесполезно, водитель ее не видел, читал. Женщина развязала косынку, сунула в карман плаща, открыла дверцу.
— Привет, Игорек!
 «Игорек» тут же спрятал журнал в бардачок.
—Что-то ты долго. Получилось? Давай сюда!
Мужчина достал из коробки марионетку, повертел в руках, отыскивая сургучную печать на выцветшем камзоле. Хрупкое клеймо немного раскрошилось, но инициалы «К.L» были видны. Куклы мастера Лазиньо давным-давно разошлись по частным коллекциям и стоили огромных денег. Заглянув в антикварную лавочку на Арбате, Игорь глазам не поверил, хотел выкупить Кота, почти не торговался с хозяйкой, но старуха задрала цену. Вряд ли она догадывалась о ценности куклы, просто вредничала, как все выжившие из ума старьевщицы.
Ирина развернула к себе зеркало, поправила выбившиеся из пучка волосы.
— Долго? Я настраивалась. Репетировала. Искала убедительную причину. Правдивая ложь-настоящее искусство.
— Нашла?
—А ты сомневался? Старуха поверила сразу, стоило заплакать! Надо было и Буратино выпросить, — Ирина пробежалась ноготками по пустой коробке.
—Талант! Жаль, кроме меня, его никто не оценит.
—Кстати, я развела ее на часы. Останавливают время. Старуха таких чудес мне порассказала. Им с мужем знаешь сколько лет?
—Думаю много, оттого она из ума и выжила. Дай посмотреть.
Мужчина повертел в руках «брегет», прищурился, разглядывая выгравированный вензель.
—Серебро. Скину за пару сотен.
Ирина выхватила подарок, спрятала обратно в карман плаща.
—Скинешь, но сначала я уберу пару морщин.
—У тебя тоже крыша поехала?
—Да пошел ты, — незлобиво огрызнулась Ира, — Тут главное верить! Так старуха сказала.

Потом люди рассказывали, какая-то седая женщина рыдала под дверью антикварного магазина, рвалась внутрь, угрожала, но ей никто не открыл, тогда сумасшедшая перебила в лавочке окна и была задержана.
Еще говорили, Роза и Вениамин вышли однажды из дома, и больше их никто не видел. «Дом Розы» вскоре разграбили и опечатали.
Чуть позже появились слухи о чудесных молодильных Часах, переходящих из рук в руки и стоящих целое состояние, о перебитых в квартирах зеркалах и сходящих с ума людях. Слухи множились, история пересказывалась на новый лад, что правда, а что ложь в ней – никто вам уже не скажет, где и у кого эти волшебные Часы, тоже неизвестно.



Елена Граменицкая © 2018