Пять минут для счастья

Я всегда беру место в правой половине салона и всматриваюсь в облака, пытаясь разглядеть силуэты целующихся змей. Чувствую себя птицей, возвращающейся на родной остров.
Каждый раз — словно впервые. Самолет выныривает из облаков, спускается ниже, и я вижу знакомый абрис: две змеиные головы, любящие или пожирающие друг друга – как знать. Лишь тонкая ниточка моста связывает их с реальностью, с материком.
Сердце мое замирает, перепрыгивает через ноль и вновь начинает разбег. Я дома.

— Смотри не упади…

Так и сейчас. Я возвращаюсь спустя год, но, кажется, минуло несколько жизней. Нелюбовь чудовищно сжимает время. Безжалостно кромсает и поедает его. Порой без остатка. Надежда воскрешает счастливые минуты, достает угольки из потухшего костра, вдыхает в них жизнь, а нелюбовь вновь превращает все в пепел, выжигает дотла. Бесконечный цикл горения. Точнее моего внутреннего сгорания.

Первый вдох после приземления и сразу становится легче. В легкие проникает запах моря, в кровь — предвкушение встречи.
Каждый раз — словно первой.
Когда моя нога ступает на венецианскую землю, происходит маленькое чудо — гулко стонет Мараньон на пьяццо, и в этот момент я рождаюсь заново. Здесь не зря говорят — колокол встречает родные или случайно пойманные души. А случайностей не бывает, вы знаете.
Хоть раз попавшие сюда люди навеки проникаются завораживающей, запредельно опасной, умирающей красотой или никогда больше не возвращаются, ставят в памяти сухую галочку – «были».
Наше детство хранит секреты с увядшими цветами и мятыми фантиками под стеклами, отмытыми в лужах, так и Венеция верно хранит мои тайны.
Первая маска для коллекции. Их будет еще много.
Первый карнавал для вдохновения. Сколько раз я  уже возвращалась за вдохновением?
Пять минут для счастья.  Последние?

…Я очень боялась сан-марковых голубей. Их неприхотливый разум, плотоядное курлыканье вызывало почти животный страх. То ли дело белоснежные чайки, пронизывающие небо и ловящие крошки из рук смельчаков.
Июльская жара плавила город, и он растекался зыбкими мутными отражениями в ожидании прохлады. Жаравладела людьми. Человеческие толпы, устав от царящей вокруг красоты,  бестолково  и лениво кружили по Славянской набережной, спасались от зноя под маркизами кафе. Напрасно! Дыхание сирокко, пыльное, сухое, проникало в каждую щель и требовало, стучало ладонями по столам, изнеможенно обмахивалось:
— Еще! Prosecco, cold! Prego! Скорее!
Африканский ветер всегда был в доле у местных кафе и остерий, приносил им невероятные барыши.

В тот день я стояла на самом краю деревянного мостка, около старинного фонаря в окружении пустых, мерно стучащих черными бортами гондол и кормила птиц. Вода дарила прохладу, таинственно шепталась, рассказывала сказки.
— Смотри не упади!
Его голос ворвался в мысли и сбил с ног. Я резко обернулась и чуть не поскользнулась на влажных досках.
— Простите, я не хотел вас напугать.
Моя злость мгновенно растаяла в задорных глазах незнакомца. Он торопливо снял очки, протер стекла, водрузил на место.
— Чайки всегда кормят чаек, это понятно. Олег.
Имя прозвучало как - бы между прочим. Словно так и должно было случиться, когда пришло время.
— Лариса.
— Вот я и говорю, Чайка…


Славянская набережная плавится, качается в раскаленном мареве, встречает привычным многоголосьем. Бурлит, торгуется, обманывает. Воздух уже парит, и город готовится к дождю, он замер, окаменел в предвкушении первого вздоха. Жадно ловит приближающиеся громовые раскаты.
Колокол на площади хладнокровно отсчитывает удары: ciao-ciao, заглушает приветствия:
— Белла синьора, прего, гандола!
Извиняясь, спешу, хотя пройти остается всего несколько шагов.

… — Я остановился неподалеку, в Даниэли, очень удобно, отель прямо на набережной. Завтра вылетаю домой. Давай поужинаем на крыше? Там неплохой ресторан,  дают неплохого лангуста и неплохое вино.  Все очень неплохое, как и я. Или мне так кажется?
Его мальчишеская улыбка обезоруживала.
Мы стояли на мосту и смотрели на погружающийся в сумерки остров. Прогнав дневной зной и неугомонные птичьи стаи далеко за Лидо, он постепенно затихал, весело подмигивал огоньками, заманивал на бокал терпкого Кьянти. Риалто пустел, торговцы один за другим  закрывали свои лавочки.

К Венеции подкрадывалась ночь. Ночь — уже неизбежность. Всего одна ночь.
Мои пальцы скользили по выщерблинам в мраморе, считывая признания в любви, слова, навсегда остающиеся в памяти, как и те, что прозвучали:

— Смотри, Чайка, Венеция живет в двух измерениях, это город-перевертыш. Не известно, какое отражение реально.
— Я согласна… на лангуста. И тебе не кажется.

— Палаццо Дандоло к вашим услугам, синьора. Ваш номер с видом на лагуну на третьем этаже, по лестнице повернете налево….
Я не слушаю услужливого портье. Дверь в прошлое с латунным номером 32 уже распахнулась. Прошел год с небольшим, но для Венеции время не имеет смысла. Как и не имеет смысла только что начавшийся дождь.
Оставив сумку у входа, прохожу в гостиную. В ней ничего не изменилось. Хотя нет, тогда на столике стояли винные розы, сейчас корчатся орхидеи.
И тогда был совсем другой дождь, кроваво-красный, душистый, лепестковый, кружащийся змейками по комнате, кружащий голову. Были безжалостно разорванные бутоны, взрывающиеся в крови пузырьки прохладного просекко, не утоляющего жажду. Были слова, проходящие иглой по коже, оставляющие след.
Я подхожу к кровати и закрываю глаза.
Сердце — предатель вновь перепрыгивает через ноль.
Замирает. Ждет.
Удивительная штука — относительность. Пугающая и смешная одновременно. Бесконечная Вселенная порой устремляется к нулю, становясь размером с обычную кровать, в обычном отеле, но не совсем в обычном месте. В городе, где все имеют свое отражение, а значит и второй шанс.

В ту ночь случайная, заблудившаяся среди бесчисленных каналов любовь не давала мне спать. Я разговаривала с Богом, глядя ему в глаза, и молила об одном — Полюби меня!
Он молчал, отвечал лаской, и я почти верила, сегодня возможно все. Мгновения переспорят Вечность, пока мы рядом.
Усталость подкралась с первыми мазками рассвета и грустными криками чаек.
Утро — еще одна неизбежность.
Признавая ее, я отодвинулась на самый край вдруг ставшей огромной кровати. Чертова относительность! И закрыла глаза.
— Смотри, не упади, Птица! — услышала я его голос.
Он обнял меня как самое дорогое, крепко прижал к себе. И уткнувшись носом в ухо, затих. Мальчишка.
Я смотрела на таймер часов, неумолимо отсчитывающий секунды и старалась не дышать. Словно мое дыхание могло подстегнуть время, помешать мне — воровке украсть чужое счастье.
Пять минут абсолютного покоя, показавшиеся вечностью. Пять минут искреннего тепла. Всего пять минут чудовищной иллюзии счастья, пока он погружался в сон. Чудовищной, не чудесной. Потому что он медленно, почти незаметно разжимал объятия, отодвигался все дальше. К другой стороне кровати. К прежней, правильной, размеренной жизни. Где его любят и ждут. Где Чайки не кормят чаек, стоя на краю.
Я лежала на остывающей постели, слушая его дыхание и дождавшись, когда оно станет ровным, ушла…

Венеция.
Здесь единственное место на земле, где у каждого человека есть отражение. А у каждого события — повторение. Стоя на балконе, я смотрю на погружающуюся в лиловые сумерки лагуну, на затихающую набережную, на омываемый дождем, очищающийся от пыли город, скольжу пальцами по балюстраде и  вновь слышу слова о «городе-перевертыше».  
Пусть будет так! Пусть произойдет чудо! И чья-то рука на небесах перевернет часы.
Я прошу у судьбы еще один шанс. Вымаливаю его для себя.

И вновь кровать кажется мне огромной и очень холодной. Я ложусь на самый ее край и, свернувшись в комочек, закрываю глаза.
Всего пять минут. Пожалуйста!
Всего пять минут…

— Смотри не упади, Птица!



Елена Граменицкая © 2018